28.05.2014. Позвонил Кирилл Владимирович Ковальджи, поздравил с подборкой в «Литературной газете». Сказал, что я расту.
Многие годы удивляюсь этому великому человеку — всем поможет, всех поддержит, никого не забудет.
Дай Бог Вам здоровья, мой дорогой сосед и старший друг!

25.05.2014. Наша сборная по хоккею стала чемпионом мира. Давно так не переживал. Давно так не радовался! Ура!!!!!!!!!!!!!! Герои!!!!!!!!!!!!!

Наша сборная команда по хоккею — это команда уникальных личностей.
Например, Малкин похож на акулу. Ни одного лишнего движения. Кружит вокруг жертвы (ворот), а потом атакует.
Овечкин силен, как Кинг-Конг. Остановить его невозможно.
Артистичен потомственный дворянин хоккея Виктор Тихонов. Невероятное катание, выверенная позиционная игра. Тихонов похож на парус. Буквально летит надо льдом.
А вратарь Сергей Бобровский — просто маг, факир, чародей. Достойный преемник Третьяка.
Каждый игрок в нашей сборной — уникум.
И хулиганистый тренер Олег Знарок абсолютно на своем месте. Такой и должен быть тренер у сборной России.

26.05.2014. Журналы «Дети Ра», № 2, 2014, № 3, 2014, «Зинзивер», № 1, 2014, а также книги Владимира Мазья, Ольги Михайловой, Олега Гурова, Инны Иохвидович, Лео Бутнару, Евгения Степанова (об Александре Файне и «Жанровые, строфические и профетические особенности русской поэзии…») поступили в магазин «Фаланстер».
Не пропустите!

Получил 16 мая такое письмо по электронной почте:
«Вы, Степанов —  литературное недоразумение. Стихи ваши убоги. Дневники ваши писаны рыночной торговкой.
алексей угаров».

Я с этим человеком не знаком.
Что я могу сказать?
Спасибо за отклик. Мне дорого мнение г-на Угарова. Я, вообще, люблю, когда меня ругают. Чувствуется, что человек пишет от души.

Я выезжал из Кишинева с фестиваля «Весна Европы», где нежданно-негаданно получил поэтическую премию.
Мой товарищ Николае Спатару проводил меня до поезда, мы на прощанье обнялись и тепло расстались. Я попросил Николае не ждать, когда отправится поезд.
Через полчаса началась посадка. Проводник попросил у меня документы. Глядя на мой российский паспорт, он заметно мрачнел.
— А Вас не пропустят на украинской границе, — наконец, сказал он. — Украинцы снимают с поездов всех российских мужчин в возрасте от 16 до 60 лет. Такой у них там приказ.
— Что, шансов никаких? — обреченно спросил я.
— Один из тысячи, — ответил проводник, — в прошлый раз мужика 57 лет с поезда сняли, хотя он с женой ехал. Сейчас, после того, как началась эта гребаная война, пограничник совсем злые стали.
…Я все-таки поехал.
В вагоне оказалось всего трое человек, я и двое молдаван. Ну и два проводника, конечно.
Вечером, в восемь часов, подъехали к украинской границе, к городу Могилев.
Тут же ко мне в купе зашел молодой человек. Он оказался украинским оперуполномоченным. Звали его Сергей Иванович.
Посмотрев мои документы, он решительно отчеканил:
— К сожалению, Евгений Викторович,  мы Вас не пропустим. У нас приказ. Всех мужчин от 16 до 60 лет не пропускать.
Я понял, что шутки кончились.
Возвращаться назад в Кишинев, потом добираться до аэропорта, тратить драгоценное время и лишние деньги совсем не хотелось. К тому же и приболел, в дороге у меня всегда обостряются старые болячки.
И тогда  я был вынужден сказать совершенно неприличные, невероятно нахальные слова, которых ранее не говорил никогда в жизни.
Я буквально воскликнул:
— Но я же поэт! Человек абсолютно мирный,  еду домой, получил в Молдавии на фестивале звания лауреата.
Оперуполномоченный Сергей Иванович посмотрел на меня с некоторым интересом. И спросил:
— А чем, Евгений Викторович, Вы докажете, что Вы поэт?
Я печально задумался. Ну в самом деле, а чем  я могу доказать, что я  поэт. Ничем, конечно. Кроме стихов.
Я неуверенно пролепетал:
— Хотите я Вам свои стихи прочту? Больше у меня доказательств нет.
— Нет, нет, стихов читать не надо, — замахал руками оперуполномоченный, — откуда я знаю, что это Ваши стихи. Вы ведь наверняка и чужие стихи наизусть знаете…
— А у меня и книжка есть. Вот смотрите, в переводе на румынский язык, меня перевел крупнейший поэт современной Молдовы Лео Бутнару. Тут на обложке моя фотография. Смотрите, это я. Похож?
— Похож-то похож. Но книжку можно подделать, — не сдавался оперуполномоченный. Вы там, в Москве, все умеете.
— Хорошо, но ведь у меня есть диплом лауреата, — настаивал я, страстно желая пробиться домой. — Смотрите, я в самом деле лауреат. Диплом подписал Аркадие Suceveanu, Президент Союза писателей Молдовы.
Оперуполномоченный стоял насмерть:
— Диплом — тоже не аргумент.
Вскоре подошли еще ребята-пограничники,  молодая женщина, представитель таможенной службы. Как-то жалостливо они посмотрели на меня.
А я все кричал:
— Я поэт, я поэт, пропустите меня домой.
Тут оперуполномоченный меня окончательно сразил наповал. Он спросил:
— А Вы в каком жанре стихи пишете?
Я растерялся. Начал думать, что сказать. Я ведь стихи пишу во всех жанрах, но что нравится этому проклятому оперуполномоченному? Вдруг он убежденный традиционалист, поклонник журнала «Новый мир», или, наоборот, модернист и выписывает кедровский «Журнал ПОэтов»?
Я ответил витиевато:
— Я в разных жанрах стихи пишу. Могу и элегию сочинить, и сонет, но я не чужд и постмодернизма.
— Ну да, — сказал оперуполномоченный, — постмодернизм сейчас в моде.
Спасла меня, как всегда, женщина.
Представительница  доблестной таможенной службы незалежной Украины спросила:
— А у Вас никакой официальной бумаги нет, подтверждающей, что Вы поэт? Ну типа справки?
— Справки о том, что я поэт? — неуверенно уточнил я.
— Да, — кивнула таможенница.
И тут я хлопнул себя по лбу и радостно воскликнул:
— Эврика! Есть у меня такая справка. Вот программа фестиваля, тут черным по белому написано: 14 мая — выступление поэта из Москвы Евгения Степанова.
— Ну это дело! Хорошо! — как-то даже обрадовались и таможенница, и оперуполномоченный… Они позвонили какому-то своему начальнику, объяснили ему ситуацию. И — меня пропустили.
Я — счастливый! — поехал домой.

Был на вечере одного хорошего поэта, успешно печатающегося многие годы в традиционных толстых журналах. Отвечая на вопросы публики, он, в частности, сказал:
— Неподцензурная поэзия советской эпохи не открыла ни одного имени. Показать, оказалось, нечего.
И зал зааплодировал.
Я растерялся. Как на это реагировать? Я-то думаю совсем иначе.
Ведь и Бродский, и Оболдуев, и Высоцкий — это неподцензурные поэты советской эпохи.

В общем,  все очень странно.

26.05.2014. Встретил на автобусной остановке груз (тираж газеты «Литературные известия»), положил его на тачку, прикрепил резиновым тросом, похожим на подтяжки, и потащил в офис. Неожиданно трос этот открепился и со всего маху дал мне по башке. Я на минуту (наверное) потерял сознание, но почему-то не упал. Встал как вкопанный и стою. Не понимаю, что со мной. Тут же ко мне подбежал какой-то молодой человек:
— Мужик, ты как?
— Не знаю, — отвечаю.
Он осмотрел мою голову. И сказал:
— Ничего, жить будешь, даже крови нет. Легко отделался.
Я поблагодарил этого парня и побрел дальше. Шел и думал: какой замечательный этот молодой человек! Как здорово, что он сразу же пришел мне — совершенно незнакомому ему седому дядьке — на помощь! Спасибо, спасибо, спасибо! Мир, в самом деле, не без добрых людей.

Был на литературном вечере одного именитого поэта. О его стихах говорил очень известный литературовед, доктор филологических наук, в высшей степени порядочный человек, которого я знаю и уважаю много лет.  В частности, он сказал, что не представляет, как можно одновременно л ю б и т ь стихи, например, Кушнера и Сосноры. Уважать, признавать, ценить — это да, но вот любить одновременно двух совершенно разных по стилистике поэтов, мол, невозможно.
Никто не возразил. Я, чтобы не показаться белой вороной, тоже промолчал, впрочем, меня никто и не спрашивал…
Мне неловко в этом признаться, но я-то как раз л ю б л ю творчество этих двух совершенно разных поэтов. Более того, именно моя фирма «Вест-Консалтинг» сделала сайты этим двум замечательным авторам.
Не знаю, видимо, я совершенно неправильный человек, но мне очень нравятся стихи и Пастернака, и  Крученых, и Мандельштама, и Бурлюка…
Кстати говоря, акмеист Мандельштам любил стихи футуриста Хлебникова. Восторженно писал о нем.

…Поделился своим соображением с Надеждой Кондаковой. Надежда сказала:
— Я тоже люблю стихи и Кушнера, и Сосноры.

Ну слава Богу. Значит, я уже не один.

Погиб замечательный человек, издатель и поэт Андрей Новиков.
Когда это случилось, я был за границей, не мог сразу откликнуться, не мог принять участие в траурной церемонии, вечерах памяти.
А сказать мне есть что. Мы были знакомы десять лет.
Андрей был человек в высшей степени достойный, беззаветно любил поэзию и поэтов, издал множество книг, номеров журнала «Современная поэзия» (одно время я его печатал), сам писал стихи, но никогда себя, что совершенно необычно, не пиарил. Я помню единичные его публикации, в частности, в «Литературной газете».
Мы вместе с Андреем издали несколько книг, например, стихи Анны Логвиновой. Он финансировал книгу, а мое издательство «Вест-Консалтинг» делало верстку, макет, мы и печатали сборник.
А потом эта книга получила престижную премию «Московский счет». Евгений Абрамович Бунимович нам вручил почетный диплом. И Андрей — великодушно! — отдал этот диплом мне, хотя имел на него не меньшие права, чем я. В конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку.
Однажды мы с Андреем поссорились. Он на страницах ФБ нелестно и грубовато отозвался о моем сочинительстве. Наверное, он правильно и справедливо все написал, но, конечно, мне было неприятно.
Буквально через две недели Андрей сам подошел ко мне во время фуршета, который состоялся после вручения премии имени Дельвига, и публично извинился передо мной. Мы обнялись, как братья. И больше уже никогда не ссорились.
Именно таким — добрым, благородным, великодушным и очень талантливым! — я запомнил Андрея Новикова.
Вечная ему память!

Встречаю в поликлинике классика русского верлибра Вячеслава Куприянова
— Ну как ты, Женя, — спрашивает он.
— Нормально, Вячеслав Глебович, — отвечаю я. —  А Вы как?
— И я нормально. Анализы вроде нормальные.
— Рад, очень рад. И у меня нормальные.

Ну вот и поговорили.

Журналистка спросила меня, в какой области я считаю себя специалистом?
Ей-богу, не знаю.
Я неплохо играл в хоккей. Однако не стал мастером спорта.
Когда жил во Франции и Швейцарии, неплохо говорил по-французски. Даже работал переводчиком. Но никогда не был синхронистом.
Много лет занимаюсь бизнесом, но все равно не чувствую себя бизнесменом.
Написал множество книг, но писателем себя тоже назвать не решусь. Слишком это высокое звание.
И т. д.
Я, наверное, специалист по улыбкам, по человеческим глазам, по деревьям в дачном саду, по конфетам, по совершению глупых и опрометчивых поступков, по морской волне, по воздушному городу Несебр… по любви к моим близким и родным людям.

(пьеса)

Копенгаген, номер в отеле

Действующие лица:

Катинка,
девочка трех лет, русская; родилась и живет в Германии

Настя,
женщина 27 лет, русская;  22 года живет в Германии

Дедушка,
мужчина 50 лет, русский; живет в Москве

Сидим в Копенгагене в отеле, в моем номере — я, моя дочь Настя и внучка Катинка.

Катинка кричит, обливаясь слезами:
— Я хочу домой в Берлин. Я хочу домой в Берлин. Я хочу домой в Берлин. Я не хочу здесь жить, в Копенгагене. Я хочу домой в Берлин. Я хочу круасан, я хочу суши, я хочу на дачу. Я хочу в Берлин.

Я сурово спрашиваю:
— А в Сибирь не хочешь?

Катинка не понимающе смотрит на меня и на время умолкает.

Мне рассказывал один знакомый немец, что в Берлине прошли демонстрации в поддержку России, в поддержку воссоединения Крыма и Россия. Но пресса об этом молчит.

В городе Бобокино живет трехлетняя девочка Катинка и ее друзья — Кот Лапушкин, Полосатик, Черныш, Котик Милк и Котик Молли.
Все друзья Катинки — коты.
Все они  плюшевые.
Катинка готовит котам  еду, берет с собой на прогулку в бобокинский парк.
А еще Катинка смотрит  с этими котиками мультики. Про Машу и Медведя, про Львенка, который лежал на солнышке, про  бременских музыкантов…
Однажды Кот Лапушкин сказал Катинке:
— Давайте мы все вместе поедем к деде Жене и бабе Нате на дачу.
Сказано — сделано.
Катинка, Кот Лапушкин, Полосатик, Черныш, Котик Милк и Котик Молли приехали на дачу.
Деда Женя и баба Ната дали Катинке много черешен, клубничек, а также зеленый лук — все это богатство они вырастили сами.
Катинке лук не понравился. А черешня и клубника понравились.
Катинка — довольная! — поела, а потом взяла маленькую леечку и стала  поливать черешневое дерево и грядки с клубничкой.
А коты лежали на травке и мурлыкали от радости. Им тоже очень понравилось на даче.

— Чьи стихи Вам наиболее близки?
— Конечно, свои собственные.
— Не понял.
— Тут все очень просто: я же пишу о себе. А кто лучше меня напишет обо мне самом?! Как сказал Николай Глазков — я «лучше всех пишу свои стихи»!
— А чьи стихи Вам меньше всего нравятся?
— Конечно, свои собственные. Я как филолог вижу, увы, их недостатки. Их несовершенство.

Бургас. Международный аэропорт. Табличка на русском языке: спосибо всем.

Именно так — спосибо.

Понимаю: не имеют никакого значения все эти мои выдуманные победы и успехи, суетные гонки по кругу.
Но вот бродячий кот скребется в мою приморскую квартиру, расположенную на первом этаже. Кота надо кормить. И это уже настоящее дело.

Этот бродячий болгарский кот — один из немногих деятелей, который живет точно по расписанию.
Ровно в 9.00 он приходит на завтрак ко мне домой. Мурлыкает. Получает пайку. Ест. Облизывается. Потом радостно обдирает лапами палку, которая поддерживает небольшое деревцо. И уходит.
И так — каждый летний день.